Шура Залеманов, как самый осторожный из всех, заявил, что нужно пойти заказать номер в гостинице на ночь. Он сам отправился по этому общему делу, но вернулся через некоторое время с вытянутой физиономией и сказал, что все гостиницы битком набиты. Ни за какие деньги ни одного номера не найти. Ляля залилась громким смехом, предложила всем спать вповалку, но мы решили, после долгих обсуждений и общего согласия, поместить всех наших кавалеров в соседней комнате на подстеленных одеялах на полу, мы же уляжемся у себя, потеснившись на матрасах. Долго долго не могли уснуть. Перекликались с нашими кавалерами, острили, смеялись; уже почти рассветало, когда наконец уснули.

Утром солнце уже светило вовсю, когда влетела Марфа как безумная и испуганным шепотом пояснила: «Барышня, ваш батюшка внизу дожидается, хотели подняться, я им сказала, что с вами подружки живут». Я вскочила как ужаленная, всех разбудила. Мужчины спали одетые, они спросонку ничего не понимали. Одна только Ляля громко хохотала и была в восторге от нового приключения, но я абсолютно не веселилась. К счастью, к окну комнаты, где ночевали наши мужчины, прилегала совершенно плоская крыша, как балкон. Мы решили, что мужчины вылезут на эту крышу и будут там сидеть. Срочно стали стаскивать со стола все пустые бутылки, придававшие комнате кабацкий вид. Марфа молниеносно убрала все, что могла. Вытерла стол и помчалась вниз сообщить отцу, что мы оделись и он может подняться. Сама же стала варить кофе; она уже успела приобрести бублики и свежие булки.

Вошел отец. Объяснил, что он по делу приехал в Питер на несколько дней и решил меня навестить. Я поспешила его представить всем моим подругам, которые еле успели одеться. Он удивленно смотрел, но мое объяснение, что мы всегда в субботу собираемся и весело проводим время, казалось, его удовлетворило. Мы все его уговорили выпить с нами кофе со сливками. Марфа принесла масло, ветчину, душистый кофе. Слава богу, он не задержался, торопился обратно в Петербург; «приехал по делам», подчеркнул он. «Если не увидимся, приезжай к нам в Шнаево, – сказал он прощаясь, – ты еще ни разу там не была». Пообещав отцу приехать к нему в имение в Пензенскую губернию после летних гастролей, я распрощалась с ним, почувствовав облегчение.

Когда он ушел, наши кавалеры могли спокойно вернуться с крыши. Смеху и остротам не было конца. Долго пили кофе; Марфа летала вверх и вниз, причитая над случившимся: «Они меня спрашивают: барышня Нина Сергеевна тут живет? А у меня дух вон. Говорю: «Тут, да спят еще, другие барышни с ними». – «Пойди доложи, что отец приехал», – говорят они строго. Батюшки светы, думаю, как подымутся, как увидят, что и кавалеры тут, будет нам всем на орехи».

Ляля смеялась до упаду, но инцидент не смешил Залеманова и Маяша. Они находили, что слава богу, что так кончилось, особенно что Шура был знаком с отцом. Решили отправиться на реку, покататься на лодке. Надеялись, что близость воды освежит наши мысли. Не успели отойти от дома, как увидели Сашу Слободского, шедшего нам навстречу. Он приехал с нами попрощаться, так как уезжал к себе домой; его мать заболела и очень его звала.

Все вместе отправились на прогулку. По дороге попадались тележки, полные вишен, земляники; также проходили мороженщики со своими четырехугольными будками. Без затруднения достали большую, вместительную лодку и покатили по зеркальной молчаливой реке. Заехали далеко, скользя под висячими мостами. Река была извилистая, вся в поворотах. Живописные берега очень разнообразные, то зеленели густыми рощами, то краснели бурым мхом, обрастающим выпуклые скалы.

Я пошла его проводить в прихожую; там я выслушала целую тираду. Он говорил, что очень бы хотел меня вытащить из этого омута, но видит, как это трудно. Меня поразили искренность его слов и выражение его лица. Я постаралась ему объяснить, что омут меня ничуть не завоевывает, верчусь я в нем без особой надобности, просто случайно. Моя будущая театральная жизнь неизбежно столкнет меня с различными людьми. Кроме того, это бурное времяпрепровождение – лучший способ не вдумываться в жизнь, в ее цели, пользуясь просто текущим моментом.

Днепров начал мне объяснять свое столь шаблонное мировоззрение о театре как об ужасной, опасной карьере, которая, по его мнению, мне совершенно не подходила. Выслушав его столь категорические взгляды, я сказала, что ничего не хочу менять. Наоборот, подписала контракт на первые выступления в Малом театре на летних гастролях. Его это очень поразило; он откровенно мне сказал, что в таком случае нам нечего встречаться. Мы расстались сдержанно и холодно.

После этого мне не хотелось оставаться в подвыпившей компании, и я сказала Шуре, что хочу удрать. Он молча надел пальто и шляпу и вышел со мной. Против обыкновения, мы взяли извозчика. По дороге он мне сказал: «Тихоструйный Днепр в тебя влюблен и хочет отбить от театра и от всех других». – «Ты ревнуешь?» – спросила я. «Конечно нет, ревность – чувство мне совершенно чуждое, – ответил он. – Ему со мной не поспорить», – добавил он самоуверенно.

Очень просто и легко переехали мы на Сиверскую. Устройство хозяйства было поручено Жене, стащившей из дома всевозможную утварь. Наняли прислугу, симпатичную Марфу, и началась у нас привольная жизнь. Днем репетировали в большом деревянном театре, но по вечерам часто были свободны, так как не во всех пьесах участвовали. Уходили на реку Оредже, спускаясь по откосому побережью, катались на лодке. Северная природа, мало мне знакомая, поразила меня своей красотой. Наша дача находилась на высоком месте. Гуляя, мы часто садились на отвесной скале, любовались голубой извилистой рекой, катившей свои прозрачные воды между живописными, тенистыми берегами. Купаться было еще холодно, майское солнце хотя и светило ярко, но не успело согреть быстротечные воды Оредже.

По субботам, как и обещали, к нам приезжали гости из города: Ляля, Залеманов, Дейтш и прочая компания. Иногда приезжала Мэгге со своим шведом. Горожане привозили ящики со всевозможными вкусными вещами, тогда мы устраивали пикники. Ели, пили и развлекались на лоне природы. Когда мы выступали, наша компания ждала нас в театре. После спектакля бродили по берегу реки, вдыхая свежесть белой северной ночи.

От отца, которому я написала, что намерена все лето остаться на севере на первых гастролях, я получила короткое письмо, в котором он выражал равнодушие по поводу моего решения.

Один вечер был особенно шумный и веселый. Как всегда, были Шура Залеманов, Дейтш, Мэгге с Жоржем Маяшем. Лялю сопровождал ее новый кавалер, граф Орлов. Они привезли несколько бутылок шампанского, большой ящик со всякими яствами. Марфа еле успевала все приготовить, носилась сверху вниз с посудой, которую часто безжалостно била. Настроение было какое то особенно праздничное, все смеялись, рассказывали новости. Однако среди последних новостей была одна весьма неприятная. Говорили, что надвигается большая угроза войны. Отношения между великими державами очень напряженные, можно ожидать взрыва каждую минуту. Мы недолго останавливались на политических темах и продолжали веселиться от души.

Зал был переполнен, вся наша дирекция и много других артистов присутствовали на нашем экзамене. Между главными артистами была Мария Гавриловна Савина, не пропускавшая никогда ни одного экзамена в главных школах. Ее легко можно было узнать среди разношерстной толпы. Старомодно одетая, в длинном черном платье до полу, с высоким воротничком, в кружевной наколке на сильно накрученном шиньоне. Ее матовое длинное лицо бросалось в глаза. Я видела, как Андрей Павлович лебезил и увивался около нее, и до меня долетали гнусавые нотки ее раздраженного голоса. «А почему вы позволяете вашим ученицам носить такие короткие юбки?» – говорила она с упреком. «Очень просто, – отвечал Андрей Павлович философски. – С короткими юбками в рваных чулках ни одна не появится. Это важно, пусть привыкают к эстетике». – «А это тоже эстетика, такие неприличные декольте?» – не унималась Мария Гавриловна, водя свою лорнетку направо и налево. «Разумеется, эстетика, по крайней мере шеи чистые». Еще сердилась старая артистка на стриженые волосы и крашеные ногти, но я больше не слыхала. Ее голос затерялся в шуме всеобщих разговоров.

Подошла моя очередь, мы с Сашей вышли на сцену. Остро почувствовав на себе лорнетку Марии Гавриловны, я начала свою роль. «Сверчок» сошел хорошо, но «Дикарку» я промазала и исполнила ее гораздо хуже, чем на репетициях. После окончания экзаменов Пиотровский ко мне подошел и сказал: «Ну, тебе не повезло. Мария Гавриловна не любит, когда ее «Дикарку» на экзамене выставляют. Здорово тебя раскритиковала и осталась недовольна твоей прической. Но я тебя отстоял, не волнуйся». Он ласково потрепал меня по плечу и отошел в сторону. Мои нервы были натянуты как струны. Я отошла в сторону и расплакалась. Галя и Женя подбежали ко мне и стали уверять, что все сошло хорошо. Когда же я им рассказала мой разговор с Пиотровским, они уверяли меня, что не стоит обращать внимание на старуху. Обе они были в хорошем настроении, полные надеждой перехода на следующий курс. После окончания всех экзаменов нам прочли результаты. Оказалось, что все мы три должны держать переэкзаменовку осенью. Перешло только семь человек, четверо мужчин и три девицы, конечно Саша Слободской, талантливая Таня Голова и несколько еще других. Остальные имели переэкзаменовки или были уволены.

Наступил обещанный вечер у Ляли. Собралось столько народу, что не хватало стульев и посуды. Френкель играл на пианино. Крокша безостановочно лаяла на все звонки, которые не прекращались. Несмотря на мою переэкзаменовку, меня все поздравляли с переходом на следующий курс и поступлением на гастроли в Малый театр. Шура Залеманов клялся, что будет приезжать к нам с Лялей каждую субботу.

В числе приглашенных оказались Днепров, Юра Григорьев и Прейс; я еще раньше познакомила их с Лялей, встретив в луна парке. Комнаты у Ляли были небольшие, поэтому всюду расставили столики. За ужином я очутилась между Вовой Днепровым и Шурой Залемановым. Как всегда, к закускам подавались охлажденные водки всех сортов. Залеманов усердно мне подливал, моряк, наоборот, старался удержать меня от лишней рюмки. Он меня уверял, что пришел, только чтобы со мной встретиться. На мое замечание, что скажет Галя, он ответил, что до Гали ему нет никакого дела. Мой новый кавалер меня очень занимал, мне нравилась его здоровая, добродушная наружность, но тенденции остановить мои действия смешили меня. Он явно хотел повлиять на меня. На Шуру он заметно косился и бросал в его сторону недружелюбные взгляды. Во время ужина Шура предложил мне выпить с ним на брудершафт, ведь в детстве мы были на «ты». Ляля, услышав это, очень одобрила, сказав, что это доставит ей большое удовольствие, так как она сама давно с ним на «ты». Мы выпили, по обычаю держа руки наперекрест, изрядно выругались и поцеловались три раза. Мой сосед сидел как на иглах, его все это очень изводило. Чтобы его успокоить, я сказала ему, что Шура – мой друг детства. Рассказала ему, как мы вместе проводили время в деревне. После ужина стало еще веселее, хаос увеличился. Лялина жиличка танцевала какой то совершенно неприличный танец, мужчины окружали ее; в соседней комнате танцевали; я мельком заметила, что Ляля танцует с Юрой Григорьевым. Вова Днепров мне сказал, что он хочет ускользнуть по английски, не прощаясь даже со своими товарищами, чтобы их не отвлекать от веселья.

К Михаилу Семеновичу я пришла одна из первых, никого еще, кроме Марии Ильиничны и Баженова, не было. Влетев в прихожую, я радостно выпалила, что тоже буду гастролировать. Михаил Семенович после моих подробных объяснений посмотрел на меня испытующе и сказал: «Посмотрим, как то вы будете выступать». Баженов выразил сожаление, что у меня нет голоса и я не готовлюсь к оперетке, а то бы взяли меня с собой в Казань. Народу в этот вечер набралось много. Кроме всей труппы, представительницей которой была интересная артистка Шувалова, вся в бриллиантах и шиншиллах, явились Судейкин, Городецкая, Лаппо Данилевская, Мамонтов, тоже известный опереточный артист, выступавший в другой оперетке. Сезон заканчивался весело, предстоящее путешествие в чудную весеннюю погоду радовало всех. Произнесенные тосты были один другого живее. Мария Ильинична была в ударе, рассказывала анекдоты, от которых стоял непрерывный хохот. Вспоминали прошлое турне, жизнь в Одессе, невероятные кутежи в Харькове у моей тетушки. «А кстати, Нина, как поживает ваша очаровательная Александра Васильевна?» – спохватился вдруг Михаил Семенович. Я сказала, что превосходно, но сама ничего о ней не знала, не получая давно известий.

Баженов, как всегда, меня провожал. Был чудный весенний вечер, обычная синеватая мгла окутывала уснувший город. По небу плыли белые облака, воздух был пропитан тем пряным запахом, от которого кружится голова. Арки моего подъезда издали чернели на Литейном. Женя без конца мне говорил о поездке в Казань, о том, как радостно ему будет увидеть родную Волгу и милый город, в котором промчалось его детство. Почему мы так привязаны к тем местам, где родились и выросли? Так же как он, вспомнила я проведенные годы счастливого детства в Веселом Раз доле. Это место казалось раем, и грустно было, что никогда не вернется то время, когда мы считали его своим.

Когда я поделилась с Баженовым своими мыслями, он спросил меня, как отец решился продать родовое имение. Неслыханная вещь среди дворян. «Мы никто этого не поняли, многие предполагают, что он решился на это, потому что по закону имение должно принадлежать единственному сыну; нас же три дочери. Это принудило его продать, но я не знаю точно, так ли это. Быть может, были и другие причины, заставившие его уехать из тех мест, где он родился и вырос».

У моего подъезда мы обменялись крепкими рукопожатиями и обещанием переписываться. «Буду сообщать вам о Мише», – сказал он напоследок, лукаво улыбаясь. Я только пожала плечами и нырнула в подъезд, сунув сонному швейцару монету.

День экзаменов приближался; мы все чаще уезжали проветриться на острова. Совершали большие прогулки пешком, любуясь бесконечным водным пространством, наслаждаясь крепким весенним воздухом, от которого пьянели, и усталые возвращались домой. Ляля часто забегала ко мне, всегда сопровождаемая Залемановым, но не уговаривала меня куда либо выезжать, зная, как я занята. Мы много говорили о предстоящем лете, строили всевозможные планы, все обещали часто к нам приезжать, во всяком случае по субботам. Ляля задумала устроить у себя большой пир после наших экзаменов, отмечая этим мой благополучный переход на следующий курс. Я лично совсем не была уверена в своем успехе и дрожала перед предстоящими событиями. Но когда наступил этот торжественный день, на душу сошло спокойствие и даже какая то уверенность.

За столом были разговоры обо всем, но когда начали ругать евреев, что традиционно происходило на всех сборищах, неожиданно для всех я вставила слово, сказав, что далеко не все они скверны. Среди них есть тоже благородные, хорошие люди. Дядя Жорж меня поддержал, но добавил, что они слишком любят политику. Подруги подшучивали надо мной, спрашивали, где я имела возможность узнать евреев. Я им сообщила, что нахожусь в очень дружеских отношениях с коллегой по курсам, евреем; нахожу его очень талантливым и хорошим товарищем.

Было решено, что после завтрака мы все споем «Звезды меркнут и гаснут» под аккомпанемент дяди Жоржа; ведь музыка была его композицией. Первая закурила Женя, мы все ей последовали. Я сидела рядом с Маргаритой Фитингоф. Она меня упрекала, что я так давно у нее не была; ведь она жила на Кирочной, совсем близко от Литейного проспекта. Между прочим, она мне шепнула, что собирается выходить замуж: за молодого офицера, товарища ее брата Шуры, вышедшего недавно в кирасирский полк. Также сообщила, что Наташа Караулова вышла замуж за ирландца и уехала с ним в Ирландию. Мы вспомнили уютные вечера во время рождественских каникул, проводимые у бабушки и дедушки Наташи, воспитавших ее. Вспомнили и пожалели, что наше институтское время прошло. «Ты тоже от нас ушла», – с горечью в голосе сказала Маргарита и взяла с меня обещание, что я приду на днях к ней ужинать. «Я познакомлю тебя с моим женихом, он в отпуску», – добавила она шепотом.

Дядя Жорж сел за рояль, Женя стала около него. Послышались первые звуки ее грудного приятного голоса. Вспомнились наши институтские вечера, как мы сидели в белые млечные ночи на подоконниках, над уснувшим садом. Как Женя нам пела любимые наши романсы. Маргарита думала о том же; она мне шепнула: «Хорошее было время». В четыре часа они все разошлись, я же спустилась к себе.

Дома я застала письмо от Михаила Семеновича. Он мне сообщал, что скоро вся труппа собирается на гастроли по всем волжским городам, к большой радости Баженова, который очень соскучился по своей Казани. По этому случаю Михаил Семенович устраивает прощальный ужин, на котором надеется и меня видеть. Он прибавляет, что принужден писать, так как звонил раз десять, и безрезультатно. Я поспешила по телефону подтвердить мое согласие. Неожиданно влетела ко мне Галя с необыкновенной новостью. Оказалось, что ей предложили играть маленькие роли в Малом театре на летних гастролях, на Сиверской. Кроме того, требовались еще две дебютантки. «Женя и ты должны сегодня же пойти в дирекцию и записаться, – захлебываясь от волнения, говорила она. – Миронова уезжает в провинцию на гастроли, ее заменит Мерцалова, остальная почти вся труппа». Мне показалось все это весьма заманчивым. Мы вызвали Женю и отправились в театр. Галю устроил артист Баранов, которого она встречала у Мэгге.

Нас охватило такое возбуждение, что о занятиях не могло быть и речи. Отправились смотреть пьесу, которую уже много раз видели. После окончания ее пробрались за кулисы для переговоров. Я очень волновалась, но все оказалось гораздо проще, чем я предполагала.

Нас принял толстый артист Шмидгоф35. Осмотрев меня с ног до головы, он спросил: «А на следующий курс переходите? Нам нужны хорошие дебютантки». После двух трех вопросов он записал мое и Женино имя. Сказал, что получать мы будем 40 рублей в месяц, делать нам будет нечего; настоящая дачная жизнь. Конечно, мы с восторгом дали свое согласие и вылетели из за кулис. Галя поехала ко мне ночевать, но мы долго не могли уснуть, обсуждая всевозможные проекты. Единственная мысль, что я не поеду на юг, набрасывала тень на эти новые приятные перспективы.

Наши школьные экзамены должны были начаться в середине апреля и кончиться в конце мая. Их ждали все с трепетом, с радостной надеждой перехода на следующий курс. Ходили довольно туманные слухи, что школа Пиотровского закроется и мы будем продолжать в Суворинской. В обеих мной выбранных пьесах партнером моим был Саша Слободской. Мы с ним часто репетировали в моей комнате; занимались часами, забывая о всем остальном. После окончания занятий пили чай с колбасой и бубликами. Саша был всегда голоден и вечно без копейки денег. Жил он на гроши, снимая угол, не имея возможности заниматься там из за шума, споров и сутолоки. Сосредоточиться на чем бы то ни было не было никакой возможности; углы были заняты другими жильцами, какое могло быть учение.

Он мне рассказал о своей жизни в каком то глухом польском городке, о нищете и убожестве окружавшей его среды. Его отец, портной, был настоящий практикующий еврей; ходил в пейсах и строго требовал от детей соблюдения всех еврейских обычаев. «Как же ты додумался приехать в Питер и учиться театральному искусству?» – спрашивала я, удивляясь его смелости. Он рассказал мне, что решил удрать из дома. Это было нелегко. Несмотря на помощь в мастерской, отец не давал ему ни копейки. Тогда он начал работать на вокзале по вечерам, то носильщиком, то приборщиком. Таким путем он собрал достаточную сумму денег на дорогу в Питер и объявил дома о своем намерении. «Жаль было мать, она горько плакала, но что было делать. Я твердо решил покончить с этой жизнью, которая меня тяготила. Я нисколько не жалею, никогда не вернусь к этим кускам материи, грудами лежавшим в мастерской отца». – «Ну а как же отец без подмастерья остался, не стыдно тебе?» – настаивала я на подробности. «Отец облегчен, я был скверным помощником, всегда рассеянный, думал о виденной в городе пьесе, о прочитанном ночью романе.

Мой брат, которому пятнадцать лет, меня заменил. Он любит это ремесло и лучше поможет отцу. А там растут еще пятеро, зачем бессмысленно кормить лишний рот. Здесь фигурантом я добываю себе на угол и пропитание, теперь еще надеюсь иметь уроки декламации». Саша мне нравился своей открытой душой, редким равнодушием к своему еврейскому происхождению, нисколько не скрывая, и особенной верой в свою звезду.

Он мне много помогал, я чувствовала, что его театральный инстинкт выше моего, слушала его советы. Он не мог понять, как я могу ходить в рестораны, встречаться с другими людьми, кроме театральных, вообще вести столь безалаберный образ жизни. Все военные были для него верхом ужаса. Меня это очень смешило, я заставляла его рассказывать, как один офицер в его городе поколотил еврейчика, как другой изнасиловал их местную красавицу Рахиль. Саша сердился, когда я хохотала и не верила ему. Он клялся мне, что это истина, мне же казалось это выдумкой. Изрядно поспорив, мы все же расставались друзьями. Часто я ему предлагала деньги, но он категорически отказывался, заявляя: «Спасибо за угощение, денег не надо».

Дядя Жорж организовал званый обед, на котором я должна была присутствовать. Среди других знакомых были приглашены три мои институтские подруги, которых он особенно любил. Я редко с ними встречалась, занятая своей новой средой; мне было приятно их повидать. Любимица дяди Жоржа, Женя Мезенцева, которой он посвятил романс «Звезды меркнут и гаснут, в огне облака», пришла первая. Расцеловав меня, она сказала: «Нина, ты, оказывается, наша будущая звезда. Никак не ожидала, что ты на сцену пойдешь. Как я тебе завидую». – «А почему же тебе не поступить? У тебя все данные, голос, наружность, смелость», – сказала я ей. «А мама? Ты разве не знаешь? Она с ума сойдет». Я вспомнила ее мать, которую видела давно, гостя когда то у них в имении. Это была старого закала дворянка. Она, конечно, ни за что бы не пустила Женю на сцену. Мы с ней стали вспоминать, как когда то зимой я с отцом приехала к ним в Минскую губернию, мы от Минска проезжали огромный густой лес, и как на нас напали волки. Кучер со слугой отгоняли их зажженными факелами, они неистово выли, но удалялись. Вот она наша матушка Россия. Это единственный раз, когда мне пришлось наяву повидать волков.

За ужином, как всегда, начали пить за дам, но затем решили выпить за Родину и Государя. Говорили, что настает довольно напряженное время, неизвестно, что даст следующий год. Мы старались не вникать ни в какие мрачные мысли, болтали, слушали анекдоты. Юра Григорьев почти открыто объяснялся в любви Мэгге, она отшучивалась и посмеивалась над ним. После ужина моряки решили нас всех проводить. Я почему то очутилась с блондином, Галиным кавалером. Он вел меня под руку; сказал, что его зовут Владимиром, но все называют Вовой. Спросил, давно ли я дружу с Галей и почему я решила поступить на театральные курсы. Надо было пространно объяснять, что театр меня привлекает и что я мечтаю о самостоятельной жизни. Мой спутник плохо понимал мои доводы. Он всячески старался меня убедить, что театр – это омут для молодой девушки. Расстались мы все с пожеланиями снова встретиться. Решили, что на днях Владимир соберет всю компанию и поедем ужинать к Палкину.

На другой день я сидела дома, с довольно несвежей головой, и зубрила роли. Как всегда, разрешалось перед экзаменами не посещать школу. Особенно можно было пропускать фехтование, гимнастику и танцы. Телефонный звонок нарушил тишину квартиры. Я услышала голос Марины, подошедшей к аппарату. «Нина Сергеевна, пожалуйте, вас просят», – шутливо сказала она. Я очень удивилась, услышав голос Михаила Семеновича, который давно меня не вызывал, так как сердился на меня. «Нина, завтра вся наша труппа собирается у меня, все будут рады вас видеть, приходите». Я пообещала, затем была минутка молчания. «А очень было весело у моряков?» – «Было хорошо». Я чувствовала, что ему хотелось узнать подробности, но упорно молчала, вспомнились его слова: «Мы, артисты, всеобщее достояние». Что то зашевелилось в моей душе.

Тэр Гукасов спился окончательно. Если он приходил домой, то в совершенно неподобном виде. Шумел, будил всю квартиру. Хотя жизнь в ней закипела по прежнему, мы все чаще стали уходить на сторону; настроение сильно изменилось. Ксеня и Марина усиленно готовились к экзамену в консерватории. Их упражнения гремели целыми днями; все мы были заняты и сосредоточены.

Однако выходы с моряками возобновились и увлекали нас в новую эру развлечений. Чаще всех нас приглашали Днепров и Григорьев с неразлучной Мэгге и Прейс. Они возили нас в дорогие рестораны, иногда с цыганским хором. Случалось, что Ляля влетала ко мне как буря, рассказывала о своих похождениях, сердилась, что я чаще бываю с трио, чем с ней, но уходила примиренная, надеясь на новые совместные выходы. Ее лепил Фридман Клюзелли. Когда я была случайно свободна, то сопровождала ее на эти сеансы. Судейкин писал ее портреты, которые пользовались большим успехом. Последняя картина, изображавшая тело зверя с бюстом Ляли, превзошла все. Она была напечатана в «Новом времени».

Залеманов, заходивший иногда ко мне запросто, узнав про частые выходы с моряками, стал их всех критиковать, предсказывая, что ничего хорошего из этого не получится. Уж нечего говорить о Михаиле Семеновиче. Его неудовольствие выразилось в очень резком мнении о всех военных, особенно о моряках, которые были все пьяницы и развратники. Но мы хладнокровно отмахивались от всех этих критик и продолжали плыть по течению, не останавливаясь и не задумываясь ни над чем.

Весна все больше давала себя чувствовать. Солнце становилось горячее, снег таял и постепенно исчезал. По вечерам начала появляться та особенная прозрачная мгла, присущая только нашей северной природе. Начались поездки на острова, стали чаще брать лихачей, уносивших нас на природу. Двигающиеся по Ладожскому озеру льды обвеивали своим холодным дыханием все окрестности. Ночи были холодные, прозрачные, с яркими звездами и особенно белым Млечным Путем.